– Вы хорошо помните момент, когда в вашу дверь постучались пленные?
– Да, я в тот день была дома: это случилось в 6.30 утра. Всюду уже сообщали, что из лагеря Маутхаузен сбежали «опасные русские бандиты и убийцы», надо их ловить и передавать в руки властей. Я выросла в большой семье – у папы с мамой родились шестеро сыновей и три дочери. Пятерых моих братьев призвали в вермахт и отправили на фронт – в СССР, Францию, да везде. И мама поклялась – каждый день мы будем за них молиться в церкви, чтобы они вернулись домой живыми. Моя сестра Мария днём пошла на мессу в Швертберге и по пути увидела страшную картину – грузовик, где вповалку лежали мёртвые советские пленные: судя по всему, их убили совсем недавно. Эсэсовцы бросили трупы прямо на дороге и связали за ноги, чтобы удобнее было затаскивать тела в кузов. Услышав рассказ сестры, моя мать залилась слезами: «Господи, вот бы кто-то из этих людей пришёл к нам и попросил убежища. Я бы не отказала ему в помощи». Дом, где прятались наши офицеры. Фото: Из личного архива – Так потом и случилось?
– Уже следующим утром. Михаил тихонько постучал и произнёс по-немецки: «Здравствуйте, я переводчик из Линца. Заблудился, мне нужно немного поесть». Он выглядел подозрительно – человек в шляпе, в ботинках не по размеру, в плаще – и это в февральский мороз. Моя мать взяла его за руку, втянула на кухню и сказала: «Я знаю, кто вы. Не бойтесь, я вас не выдам. Я хочу, чтобы мои сыновья вернулись с войны, и уверена – у русских тоже есть матери, которые их ждут». Позднее она спросила гостя: «Почему вы зашли именно к нам?» Михаил ответил: «Я заглянул в окно, на стене не было портрета Гитлера». Это правда, мама ненавидела Адольфа. Когда Австрию в 1938 году присоединили к рейху, все радовались: ведь фюрер обещал сказочные времена. И только мама сказала: «Этот господин с чёлкой нам одни проблемы принесёт». Попросив Михаила подождать, мать пошла к отцу и с ходу заявила: «У нас русский, надо спрятать парня». Мария и Иоганн Лангталеры, спасшие в годы Второй Мировой войны двух советских офицеров (Михаил Рыбчинский и Николай Цемкало), которые бежали из концлагеря Маутхаузен. Фото: РИА Новости/ А.Шевич – Ваш отец испугался?
– Он пришёл в ужас и стал возражать: «Ты сошла с ума, мы не должны этого делать, гестапо расстреляет нас как изменников, всю семью казнят! Скажи ему – пусть немедленно уходит!» Но мама не отступилась. Горячо убеждала отца снова и снова, пока тот не махнул рукой: «Делай что хочешь, но отныне наши жизни на твоей совести». Мама велела сестре накормить Михаила, и ему приготовили горячий суп из кислого молока и картофеля – всё, что было у нас на завтрак. Еды, как и у всех в войну, было мало – хоть мы не умирали от голода, но большая семья – это большая семья: произведёшь больше еды, отнесёшь на рынок, чтобы купить одежду, обувь да хотя бы тарелки. Михаил сел есть – он ел очень жадно, а я с мамой ушла на молитву. И тут на кухне появился мой 15-летний брат в чёрной форме… У него был лишь один глаз, его не забрали на фронт, определили в фольксштурм – нацистское ополчение. Михаил уронил ложку, вскочил, весь трясясь: подумал, что мы с мамой усыпили бдительность, а сами пошли и донесли.
Босиком по снегу
– Я его понимаю.
– Да, это легко понять. Михаил решил: его убьют, застрелят прямо сейчас. Брат сказал: «Садись обратно, доедай, я ничего плохого тебе не сделаю. Где твои товарищи?» Он уже знал: все заключённые из Маутхаузена бежали группами – по пять, три, в крайнем случае два человека, и никогда в одиночку. Михаил сначала жёстко отрицал наличие друзей, но наконец признался, что его товарищ прячется в лесу. После, убедившись, что опасности нет, он сообщил: второй беглец по имени Николай спит на нашем сеновале. Позвал друга, и мы его тоже накормили. У Николая не было никакой обуви, одет в полусгнившие лохмотья, я по-прежнему поражаюсь: как он мог десять километров пробежать босиком по снегу?! Но я ещё не знала, какой кошмар ожидал нас на следующий день. – К вам пришли с обыском из гестапо?
– Даже хуже. На следующий день (это было воскресенье) я вышла с мамой из дома. Мы успели отойти на пару километров, когда увидели большую группу эсэсовцев с овчарками: они явно охотились за беглецами из Маутхаузена. Мы обошли их, завернули за угол. Мама взяла меня за плечи и стала трясти: «Анна, скорее беги домой, предупреди всех!» А мне всего-то тринадцать лет. Я взмолилась, заплакала: «Нет-нет, только не я, я не могу!» Но мать строго сказала: «Ты должна!» Я развернулась и пошла прямо через строй солдат СС – сбоку не обойдёшь, там снег по пояс. Иду, а губы трясутся. И тут меня останавливает высокий офицер. Я думаю: ну всё, конец мне. Эсэсовец показывает на дом у дороги и говорит: «Эй, малышка, там кто-то живёт?» Отвечаю: «Нет». Он отвернулся. Я спешу, вбегаю в дом и вижу – советские офицеры сидят завтракают. Я кричу сестре: «Срочно убирай посуду!» Показываю пленным на сеновал – быстрее туда, укройтесь сеном, нацисты ищут вас! Мы закидали их соломой, и вовремя – вскоре вломились эсэсовцы. Они вошли в наш дом с овчарками, обыскали также хлев, добрались до сена и стали протыкать его штыками. Михаил после рассказал – гитлеровцы стояли прямо над ним, он слышал рычание собак. Я до сих пор удивляюсь, почему овчарки их не учуяли, у меня нет объяснения. Я лишь закрыла глаза и молилась. Знаете, это просто настоящее чудо.
«Каждый день как последний»
– Я представляю, как вам было страшно.
– Это верно. Три следующих месяца мы каждый день жили как последний. Мы не могли расслабиться. Нам нельзя было довериться никому, даже друзьям и соседям. Наша семья делала всё, чтобы пленных не заметили, соблюдала строгие меры предосторожности. – В поимке беглецов приняли участие не только СС, но также рядовые австрийские крестьяне и члены их семей. Я читал архивы, как один фермер своими руками зарезал спрятавшегося у него в хлеву советского пленного, а 15-летние мальчики из гитлерюгенда хвастались друг другу, кто больше убил беззащитных людей. Зачем они это делали? Они разве не понимали, что рейху осталось всего лишь 3 месяца?
– Нет, вообще не понимали. Я помню, за неделю до конца войны идёт по нашей деревне рота вермахта и поёт во всё горло: «Сегодня нам принадлежит Германия, а завтра весь мир!» У Гитлера была сумасшедшая пропаганда – Берлин уже взяли русские, однако многие жители в Австрии всерьёз считали, что рейх ещё способен выиграть войну. Убивали узников в основном эсэсовцы, но простые крестьяне тоже участвовали: особенное рвение проявляли те, которые были идейными нацистами. Остальные потом оправдывались: мы выполняли приказ, иначе нас самих накажут, следовало повиноваться. – Они и без приказа убивали наших пленных со звериной жестокостью.
– Это чудовищно. И таким поступкам нет оправдания. – Где ваши гости прятались все 3 месяца?
– На чердаке. Их предложил переместить туда с сеновала мой младший брат, служивший в фольксштурме. Он знал – в стогах сена-то первым делом и ищут. Дабы отвести подозрения, во время очередных обысков в деревне он позвал в гости эсэсовцев, сказав: «Загляните на стаканчик, наш дом уже проверяли». Провёл их на кухню, мама принесла персиковой наливки, сделала бутерброды. Нацисты выпивали, закусывали и не знали – те, кого они ищут, находятся прямо у них над головами! Трюк был очень грамотный – группа СС запомнила наш дом и больше не заходила: искала беглецов в других местах.
«Нельзя доверять никому»
– Чем вы кормили Михаила и Николая?
– Тем же, что и сами ели. Вечером мы зашторивали окна, ужинали вместе на кухне. – А как насчёт туалета?
– Им приходилось терпеть днём и после наступления темноты выбираться наружу. К счастью, в феврале светлый день короткий. Они выходили по нужде и быстро возвращались назад. Сложнее был другой случай. Однажды утром мама понесла на чердак завтрак, и Михаил сообщил ей: он серьёзно заболел. Мучили режущие боли в животе, поднялась температура. Ведь в концлагере пленных почти не кормили, он был худой, как скелет, и нормальная, человеческая еда расстроила желудок. Мама испугалась – вдруг Михаил умрёт? Тогда надо тело перенести хоронить в лес, а это заметят соседи и патрули СС. Он написал карандашом на бумаге, какие лекарства нужны. Мария села на велосипед, отправилась в аптеку, там было 7 километров. Приехала, не смогла прочитать – всё написано по-русски! Но выбора нет. Показывает аптекарю бумагу, тот спокойно выдаёт таблетки. Моя мать в шоке. Оказалось, Михаил был раньше студентом-медиком, он написал записку… на латыни. Мария не знала латынь и сочла её русским языком. – Вы были ребёнком при власти Гитлера. Как вы запомнили то время?
– Мама плакала постоянно. Уже в школе я осознала – нельзя доверять никому, и всё, что я скажу, в результате повернётся против меня: надо всегда держать язык за зубами, быть осторожной, не болтать лишнего даже с лучшими подружками. Один момент запомнился хорошо. Отец был на работе в поле, мать сидела у окна, и мимо шёл наш сосед. Он вскинул руку, прокричав: «Хайль Гитлер!» А мама просто ему ответила: «Здравствуй». Тот разозлился: «Я научу тебя, как правильно приветствовать фюрера!» Но мать, маленькая, хрупкая женщина, так сцепила руки, что и здоровый мужик не смог их распрямить. – Вся семья поддержала решение вашей матери? Даже брат из фольксштурма?
– Конечно. Мама обладала непререкаемым авторитетом, дом на ней держался. Уж если что решила – так и сделает. Отец сначала сомневался, но позже у них не было разногласий. У брата тоже. Они своими глазами увидели, с какой жестокостью эсэсовцы убивают безоружных пленных, и сочли – поступить иначе Мария Лангталер не могла. Фото: АиФ/ Георгий Зотов На снимке (второй ряд, крайние слева и справа) Михаил Рыбчинский и Николай Цемкало, девочка-подросток посередине - Анна Хакль, в первом ряду крайняя слева - Мария Лангталер, рядом с ней её муж. Фото: из личного архива
«Они звали её «мама»
– Когда пленные вышли из своего убежища?
– 5 мая 1945 года. Окрестности города Швертберг заняли американские войска: СС и фольксштурм разбежались. Мама поднялась на чердак и крикнула Михаилу с Николаем: «Дети мои, вы едете домой!» Она отдала пленным праздничную одежду своих сыновей, и русские впервые за 3 месяца смогли выйти днём из дома. 13 мая мы все вместе сфотографировались на память. Михаил сказал моей сестре Митци: «Я люблю тебя, будь моей женой». Но та ответила: «Прости, я решила уйти в монастырь, возвращайся на Родину». И действительно, позже она стала монахиней. Потом американцы отступили, и сюда пришла Красная армия: ваши солдаты, помню, развернули полевую кухню, начали варить суп (смеётся). Михаил работал переводчиком при советской комендатуре. Он был разочарован жителями Швертберга. Мол, прежде эти люди боготворили Гитлера, а теперь говорили: «Нет-нет, мы всегда были против фюрера», «я вступил в НСДАП нечаянно, зато вот тот и этот нацисты, арестуйте их». Михаил и Николай написали письмо по-русски, объяснили, что мы сделали для них, – дабы у нас не было проблем с красноармейцами. Мать расстроилась, когда они уезжали, мы ведь стали с ними как одна семья… Говорила им: «Отныне у меня восемь сыновей, а не шесть». Русские тоже звали её «мама». Анна Хакль. Фото: АиФ/ Георгий Зотов – Правда ли, что сыновья Марии Лангталер вернулись с фронта живыми?
– Да, все пятеро. Она посчитала, что Господь отблагодарил её за доброту. Вообще жутко осознавать, что в нашей Австрии, стране прекрасной культуры и хороших людей, работал такой концлагерь, как Маутхаузен. Это было массовое умопомешательство. Мой брат потом сказал матери: «Ты реально спасла жизнь двоим советским офицерам, а тебя даже не наградили за это; другие же, активно восхвалявшие Гитлера, живут лучше нас». Мама строго прервала его: «Как ты можешь такое говорить, ведь ты жив и братья твои живы! Это ведь и есть самая лучшая награда, которую я только могла пожелать!»
Слёзы, объятия, радость
– Николай и Михаил впоследствии виделись со своей спасительницей?
– Дважды. Сначала они посетили Австрию в 1964 году, и посол СССР привёз их к нам домой: было много слёз, объятий и радости. А ещё через 3 года мама приехала к Михаилу в Киев и затем к Николаю в Луганск. Мать Николая, едва увидела Марию, так сжала её в своих объятиях, что мама не смогла воздуха глотнуть – кости захрустели. Оказывается, у этой женщины 8 сыновей ушли на фронт, а назад вернулся один-единственный – Николай. Простите, мне сложно говорить дальше… когда я вспоминаю это, всегда плачу… Сеновал, где прятались советские военнопленные, снимок 1964 г. Фото: Из личного архива – Спасибо вашей матери и вам от всего нашего народа.
– Вам не нужно нас благодарить. Мы сделали то, что должны были.
Анна Хакль звонит своему сыну и просит отвезти меня на станцию – иначе не успею на поезд. Мы прощаемся. Спасённые её матерью советские офицеры прожили долгую жизнь – Николай Цемкало умер в возрасте 79 лет в 2001 году, а Михаил Рыбчинский – в 2008 году, дожив до 92 лет. Обидно, что за свою уникальную храбрость и мужество простая австрийская крестьянка Мария Лангталер не получила в дальнейшем вообще никакой награды. Мне кажется, что на 75-летие Победы наша страна вполне могла бы отметить её заслуги. Хотя бы уж посмертно…
Советские военнопленные в концлагере Маутхаузен. Октябрь 1941 г. © / Commons.wikimedia.org
Дом, где прятались наши офицеры. Фото: Из личного архива
Мария и Иоганн Лангталеры, спасшие в годы Второй Мировой войны двух советских офицеров (Михаил Рыбчинский и Николай Цемкало), которые бежали из концлагеря Маутхаузен. Фото: РИА Новости/ А.Шевич
Фото: АиФ/ Георгий Зотов
На снимке (второй ряд, крайние слева и справа) Михаил Рыбчинский и Николай Цемкало, девочка-подросток посередине - Анна Хакль, в первом ряду крайняя слева - Мария Лангталер, рядом с ней её муж. Фото: из личного архива
Анна Хакль. Фото: АиФ/ Георгий Зотов
Сеновал, где прятались советские военнопленные, снимок 1964 г. Фото: Из личного архива
Комментарии