Великая не бескровная

16.04.2017

Сразу после государственного переворота в феврале 1917 года, случившееся стали называть Великой и бескровной революцией. Но это ложь. Во время февральских событий погибло по официальным данным около 1, 5 тыс. человек. Во время майдана в Киеве погибло ещё меньше, но суть событий от этого не изменилась.

Чтобы почувствовать общность событий февралей 1917 и 2014 года надо учесть несколько факторов:

1.     И в Петрограде и в Киеве чувствовалась рука дирижера, но если в 1917 году его так и не назвали, то роль США в событиях на Украине очевидна.

2.     Итогом этих «революций» стал приход к власти экстремистов, гражданская война и гибель государства. На Украине последний этап ещё не наступил, но он уже не за горами.

3.     Атмосфера «свободы» и анархии являлась питательной средой для развития событий.

Февраль 2014 года в Киеве мы помним, а как нам вспомнить февраль 1917 года в Петрограде?

Такую возможность дает нам публикация «Российской газеты», которая основываясь на тексте книги А.И. Солженицына «Красное колесо», погружает нас в атмосферу столетней давности.

И все так похоже…

Источник: https://rg.ru/

«Наконец-то революция

«Теперя мы будем пить через соломинку!»
В предлагаемой подборке из «Марта Семнадцатого» («Красное Колесо». Узел III) Александра Солженицына читатель найдет сцены из жизни петроградских и московских улиц с 23 февраля по 17 марта 1917 года. Эти сцены взяты из глав, которые автор называл «фрагментными»: целые главы составлены из осколков, фрагментов реальных событий. Все эти фрагменты документальны — их можно найти в февральских газетах, они содержатся в показаниях свидетелей, многих из которых Солженицын ещё застал. В разгар революционных событий фрагментные главы точнее всего передают воздух момента, сгустки напряжения, энергии, ликования и отчаяния. В февральском бурлении монархия пала, «отречение произошло почти мгновенно», — писал Солженицын, — «но проигрывалось оно 50 лет, начиная от выстрела Каракозова».

 Фото: РГ

— Бают, ржаную муку совсем запретили, выпекать боле не будут. Будет хлеба по фунту на рыло.

— Куда ж мука?

— Да царица немцам гонит, им жрать нечего.

* * *

Слухам верят больше, чем власти.

* * *

Булочная Филиппова, роскошная. В трёх окнах — зеркальные двойные стёкла, за ними — пирожные, торты, крендели, ситники.

Молодой мещанин ломком размахнулся, — от него отбежали, глаза защитили, — а вот так не хочешь?

Брызь! — стекло зеркальное.

И — ко второму.

Брызь! — второе.

И — повалила толпа в магазин.

* * *

С весёлым вызовом лиц и заунывным стоном:

— Хле-е-еба… Хле-е-еба…

Понравилась игра. Барские меховые шапки, котелки, модные дамские шляпки, простые платки и чёрные картузы:

— Хле-е-еба… Хле-е-еба…

 * * *

* * *

С утра разграбили мясную лавку Уткина на Съезжинской, — хотя не о мясе шёл спор, а как-то само пошло: камнями — в стёкла, там одна баба вперёд, за ней и все, и — кур, гусей, свиные окорока, бараньи ноги, куски говядины, рыбины и масло плитами безо всяких денег захватывали и уносили.

И чайный магазин заодно разграбили: чай-то, он в руках лёгкий, а дорогой, чаю полгода не покупать — економично. (Захватили городовые двух баб и одного подростка, увели.)

* * *

Кому время пришло — это подросткам. Озорство — и дозволено, надо ж! Что к чему — это взростным знать, а нам! — с палками по Лиговке бегут и в мелочных лавках стёкла — бей! бей! бей!

В шести разбили — дальше пробежали. И не поймаешь.

* * *

Чем отличался сегодняшний день — не было весёлого настроения, как бы игры, двух предыдущих. Больше не было напевания «хлеба! хлеба!», да и лавки громить остыли. Народ вполне уверился в дружелюбии войск, и особенно казаков. (Подходили женщины вплотную к их лошадям, поправляли уздечки.) Третий день среди демонстрантов не было потерь — и полицию тоже народ перестал бояться, напротив — сам на неё лез, и с нарастающей злобой.

А полицию — уверенность покинула. Никто не был за них, ни даже само начальство, и потерянными точками в тысячных толпах они должны были что-то сдерживать.

Стала чувствоваться власть улицы.

Великая не бескровная

Москва. Пушкин. 1917 год. 

* * *

В толпе увеличилось молодёжи — интеллигентной и полу-. Разрозненно, по одному, но во многих местах, стали появляться красные флаги. И когда ораторы; поднимались, то кричали не о хлебе, а: избивать полицию! низвергнуть преступное правительство, передавшееся на сторону немцев!

* * *

Из толпы стали бросать в городовых пустыми бутылками. Потом дали по городовым с полдюжины револьверных выстрелов — одного ранили в живот, другого в голову, тех ушибли бутылками.

Полицейский офицер ответил двумя выстрелами. Раненых городовых увели.

В толпе человек перестаёт быть самим собой и каждый перестаёт думать трезво. Чувства, крики, жесты — перенимаются, повторяются как огонь. Кажется: толпа никому не подчиняется? — а легко идёт за вожаком. Но и сам вожак вне себя и может не сознавать себя вожаком, а держится — на одном порыве, две минуты, и растворяется вослед, уже никто. Лишь уголовник, лишь природный убийца, лишь заряженный местью — ведёт устойчиво, это — его стихия!

* * *

Молодой человек в студенческой фуражке вытащил из-под пальто предмет, стукнул о свой сапог — и бросил под конных городовых, в середину. Оглушительный треск — и лошади взорваны, седоки навзничь.

* * *

Кто и когда поджёг Окружной суд — свидетелей нет.

В самый разгар пожара толпа не пожелала допустить пожарную команду, та уехала. Стояли, глазели, одобряли. Соседние гимназисты утаскивали папки, для забавы. Тащили «дела» с фотографиями осуждённых. Стоял молодой человек из судейских и, смелея, громко стыдил толпу, что горит нотариальный архив, и какая это беда, и для чего он нужен. Мрачный мастеровой сплюнул и выматюгался:

— …так и так тебя с твоим архивом. Дома и землю без архива разделим.

* * *

По Суворовскому — катит грузовик с солдатами. Густой гудок непрерывно ревёт — и толпа сбегается. Из кузова выбрасывают на ходу на сторону — винтовки, сабли. Молодёжь подбирает, потом ладит, как привесить. А подростки — беснуются от радости, первее всех хватают.

Великая не бескровная

Вооруженный студент в патруле у полицейского участка во время февральской революции. 1917 год. 

* * *

За этот день разгромили семь тюрем. На улицах арестанты и каторжники, в халатах, в тюремном, прогуливаются весело, целуются друг с другом и с солдатами.

Всех до одного освобождали, не расспрашивая. Вместе с политическими вышли на свободу (много больше их) и все уголовные. И в тех же часах начались по городу грабежи, поджоги и убийства.

* * *

Рабочие разоружили охрану Финляндского вокзала и захватили его. Порвали семафоры, и движение поездов прекратилось.

На Николаевском вокзале напирала солдатня на буфет, требуя закусок. Потом вломились, разогнали поваров, что можно — съели, перебили все тарелки до последней, а столовое серебро и бельё унесли. Говорили: в Государственную Думу.

* * *

На улицах стали повсюду разоружать офицеров, мирно: шашку, револьвер отдай — и идите, ваше благородие.

* * *

На Суворовском какие-то солдаты подошли к офицеру и сорвали с него погоны.

Он отошёл несколько шагов в сторону — и застрелился.

Дежурный офицер Измайловского батальона у ворот ответил подошедшим взбунтованным солдатам, что в помещение батальона входить нельзя. Его — закололи тут же в два штыка, стряхнули на землю. (Потом раздели — и голым бросили в чулан.)

* * *

Шёл офицер в полной форме и без красного. Чернь загнала его с улицы на лестницу дома — и там застрелила, забрызгав стены кровью и мозгами.

И эта же толпа — этих же офицеров в июле Четырнадцатого несла на руках по улицам!.. А ведь та самая война и продолжается.

* * *

А на Садовой — обычный вид, магазины и лавки открыты, на Апраксином и Щукином рынках — толпы покупателей, приказчики зазывают, разносчики с лотками перекрикивают друг друга, шутят, смеются.

* * *

Волокли за ноги по снегу связанного городового. Кто-то подскочил и выстрелом кончил его.

* * *

На Моховой из окна пристава грохнули на мостовую рояль, а тут доколачивали прикладами.

Оратор, стоя на ящике, просит товарищей военных не бросать в костёр патроны, они ещё понадобятся в борьбе с контрреволюцией. Но уж как начали забаву- оторваться нельзя, и все бросают. Патроны взрываются с треском и заглушают оратора.

* * *

Цепляют красное на шапки (тогда кокарда), на грудь, на рукав, на штык, на саблю, на палку (тогда флаг), вяжут на шею, на плечо. Банты, бутоньерки, репейники, ленты.

Штатский — ещё может пробираться без красного, и то стыдят, но военный, похожий на офицера, — никак. Офицеру вообще опасно появляться на улице.

Великая не бескровная

Февральская революция, очередь у продовольственного магазина. 1917.

* * *

В иных казармах расстроилось питание. Солдаты бродят по улицам уже и с тоской — ищут, чего бы где поесть.

Так вот ходят целый день, многие и без оружия, с пустыми руками. То готовы — ещё чего-нибудь отчубучить, а то робеют: чего наделали?

* * *

Да везде много, бесцельно стреляют, везде ходить опасно. Стреляют из озорства. И чтобы дать выход нервному возбуждению. Довольно одному солдату нечаянно нажать курок, как перепалка охватывает целый квартал.

* * *

По Театральной площади две образины тянули маленькие санки, и к ним привязанный труп городового на спине. Из встречных останавливались и со смехом спрашивали, как «фараон» был убит. А двое мальчишек лет по 14 бежали сзади и старались всадить убитому папиросу в рот.

Трупы убитых городовых сбрасывали и в помойные ямы.

* * *

Стройно идущая с барабанным боем часть — вдруг рассыпается от одного случайного выстрела сзади.

Солдаты без офицеров!..

* * *

В правление Путиловского завода ворвалась куча вооружённых: «Выдайте кассу!» Отказ. Схватили военного директора завода генерал-майора Дубницкого: «Едем в Думу!» Его помощник, тоже генерал: «Я вас не оставлю, вместе служили…» От Нарвской заставы генералов высадили: «Нечего кровопийц возить!» Погнали штыками до Балтийского вокзала, избивая, — и утопили под лёд Обводного канала.

* * *

На многих улицах предупреждают: «Дальше не идите, там стрельба!»

* * *

Выпить и опохмелиться! — только б найти где. Пьяных — всё больше в толпе.

Пьяные матросы флотского экипажа в Коломне врываются в квартиры домов, грабят. Военных арестовывают, увозят на грузовиках.

* * *

Дворник в жёлтой дублёнке с чистым фартуком подбирал деревянной лопатой комья кровяного снега. От снега шёл лёгкий пар.

* * *

— Довольно, братцы! — кричит солдат с коня.- Теперя мы будем пить через соломинку!

* * *

В здание Технологического института солдаты привели полковника 1-го стрелкового полка Четверикова — и требовали тут сейчас судить его за строгость к солдатам. С помощью студентов начали суд. Но вбежал ещё один солдат-выхватил шашку и зарубил полковника.

* * *

Из Калуги приехала мать молодого измайловского офицера, позавчера убитого у казарменных ворот. Она нашла его тело в чулане нагим: хорошо был одет, всё содрали.

И никто не помогал хоронить. Но улюлюкали из толпы.

В Москве излюбили стягиваться на постоянный митинг к памятнику Пушкина

* * *

Собрание печатников на Калашниковой бирже решило: буржуазных газет пока не печатать. По постановлению Совета рабочих депутатов разрешён выход в свет только тех газет, которые не будут противодействовать революционному движению.

* * *

Из Таврического выносят свежий номер «Известий Совета Рабочих Депутатов», несут к автомобилю, развозить и разбрасывать по городу. Публика накидывается, умоляя поделиться. Несущие начинают разбрасывать. В свалке один солдат кричит:

— Да стойте же! Да тише же! У меня бонба в руках!

Еле выбирается из гущины. И правда, бомба. Морская мина.

— Ведь эка лезут, непонятливые!

* * *

Обстреливали с улицы высокий дом, ранили домовладельца: пуля вошла через подбородок, пробуровила лицо, вышла над глазами. «Ты стрелял?» — «Нет!» — Солдат хочет его пристрелить, а штатский в чёрном пальто: «Зачем на такую скотину пулю тратить?» — Схватил полено от печи и пришиб его. Стащили убитого вниз, показать народу, бросили под ворота. И штатский рассказывает толпе, как убил, дико вращая глазами.

* * *

Все аптеки на Невском закрыты. А над каждой аптекой висит, как положено, двуглавый орёл.

И вот какой-то рабочий догадался, или надоумили. Сыскал лесенку, приставил и бил орла молотком. На тротуар сыпались осколки.

Мимо шли два иностранца, с беззаботным видом, разговаривали по-английски. Оглянулись, засмеялись, пошли дальше.

Великая не бескровная

Присяга Временному правительству в частях Гренадёрского корпуса. Западный фронт Март 1917 г. Фотограф неизвестен РГАКФД Ал. 1294 сн. 84 

* * *

В красных лучах заката вдоль Дворцовой набережной мимо Летнего сада медленно движется грузовик. На нём — матрасы, узлы, вещи, вывезенные из квартиры жандарма, то ли арестованного, то ли убитого. Его самого мундир высоко торчит, надетый на подметальную щётку, и пустые рукава болтаются на ходу. Впереди вещей наверху в кузове — двое солдат без поясов, шапки кое-как. А между ними — пьяная девушка в яркой жёлтой косынке скатертного материала, с красной перевязью наискось по пальто и с обнажённой саблей в руках. Охрипшим диким голосом она поёт, уже видно не первый раз:

Вы жертвою пали в борьбе роковой, — и размахивает саблей в такт.

Как раз проехали мимо того места, где Каракозов стрелял в Александра Второго.

* * *

Досадная опечатка вкралась в предыдущий приказ подполковника Грузинова по войскам г. Москвы. Напечатано: «Затем стройными рядами проходили мимо меня мои войска», нужно читать: «мимо меня народные войска».

* * *

В эти дни к екатеринбургским домам терпимости солдаты стояли в длинных вереницах, как обыватели за сахаром, и, по сведениям комитета, на каждую проститутку приходилось в сутки до 60 посещений — но протест от них пришёл не о том, а что они как свободные гражданки не желают больше подвергать себя врачебному осмотру.

* * *

Вслед за уголовниками изъявили желание освободиться из тюрьмы и идти на фронт также и воров¬ки. Запросили Керенского — он распорядился отправлять воровок сёстрами милосердия. Красный Крест пришёл в ужас, но первое время принимал.

* * *

В Москве излюбили стягиваться на постоянный митинг к памятнику Пушкина и памятнику Скобелева. С утра и до вечера кипит, только люди меняются. Ораторы взлезают по карнизам и выступам постаментов.

* * *

В Мариуполе, как и во многих городах, без полиции по ночам стало неспокойно: выстрелы, ограбления.

И стали жители устраивать неслыханную поквартальную самоохрану от босячья с окраин и от бродячих солдат: мужчины кто с ружьём, кто с палкой, а то только со свистками, ходили патрулями вокруг своего квартала. Гимназистки перестали появляться на вечерних улицах.

* * *

На митингах требуют: убрать из офицеров, кто с немецкими фамилиями. И просто строгих.

* * *

В Петрограде готовились к похоронам «жертв революции» — то есть павших для её торжества. Не хватало трупов. Из лазарета гвардейского Московского батальона собрались везти убитого рабочей милицией капитана Фергена… Полковая дама узнала, возмутилась, вывезла его труп из лазарета и похоронила на Успенском военном кладбище.

Великая не бескровная

Баррикады на Литейном проспекте. Петроград, Российская империя Февраль 1917 г. Фотограф неизвестен РГАКФД. Арх. № 4-20716 

Великая не бескровная

Солдаты русской армии в окопах читают сообщение об отречении Николая II от престола. Западный фронт 12 марта 1917 г. Фотограф неизвестен РГАКФД Арх. № 4-13517 
Великая не бескровная
Раздача революционных газет в февральские дни. Москва, Российская империя Февраль 1917 г. Фотограф неизвестен РГАКФД Арх. № 0-271424″

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.


Теперь мои статьи можно прочитать и на Яндекс.Дзен-канале.

Понравился материал? Поделитесь им в соц.сетях!

Подпишитесь на рассылку

Один раз в день Вам на почту будут приходить материалы Николая Старикова, достойные внимания. Можно отписаться в любой момент.

Отправляя форму, Вы даёте согласие на обработку и хранениe персональных данных (адреса электронной почты) в полном соответствии с №152-ФЗ «О персональных данных».

Новые видео

Комментарии

Сообщить об опечатке

Текст, который будет отправлен нашим редакторам: